АРИСТОТЕЛЬ ОБ УМЕСТНОСТИ И СВОЕВРЕМЕННОСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРАВДИВОСТИ

В своих сочинениях «Никомахова этика»,  «Большая этика»,  «Евдемова этика» Аристотель характеризует правдивость (aletheia) как нечто «среднее между притворством (eironeias) и хвастовством, которая проявляет себя в речах, однако не во всяких»[1]. Он относит эту «срединную» добродетель, прежде всего, к высказываниям по поводу своего имущества, знаний, способностей, т. е. по отношению к тем качествам, которые могут быть полезными для других граждан государства. Поэтому, если мы неправдивы в своих речах, то мы затрудняем любознательность наших сограждан и препятствуем их естественному стремлению к обладанию истиной.  Как говорит Страгирит в «Никомаховой этике»: «… [наш] долг – ради спасения истины отказаться даже от дорого и близкого, особенно если мы философы.  Ведь хотя и то и другое дорого, долг благочестия – истину чтить выше»[2].

Стремление к истине приобретает особое значение в тех случаях, когда человеку приходится совершать поступки. Общие предписания правильности и неправильности поступков являются условными, не установленными раз и навсегда, «ведь частные случаи, – пишет Аристотель, – не может предусмотреть ни одно искусство и известные приемы [ремесла]; напротив, те, кто совершает поступки, всегда должны сами иметь в виду их уместность и своевременность, так же как это требуется от искусства врача или кормчего» (подчёркнуто мной – А. М.)[3].

«Уместность и своевременность» поступка оказываются у него важнейшими критериями благоразумия, а следовательно, и той самой срединности, без которой не мыслима добродетель.  Из этого следует, что «правдивым» будет тот, кто держится середины и избегает извращения истины с помощью преувеличения (хвастовства)  или  умаления (притворства). Когда человек сталкивается с неоднозначными обстоятельствами, например, грозящими ему большими бедами,  как ему следует поступать?

Будет ли поступок в такой ситуации произвольным или непроизвольным?  По мнению Аристотеля: «Поступки такого рода являются, стало быть, смешанными, но больше они походят на произвольные: их предпочитают другим в то время, когда совершают, но цель поступка зависит от определенных условий (kata ton Rairon)»[4]. Философ приводит пример с тираном, который прикажет нам совершить какой-то постыдный поступок, между тем как наши родители и дети в его власти; если совершить этот поступок, они будут спасены, а если нет – они погибнут. Чему отдать предпочтение?  Конечно, защите своих родителей и детей.  Аристотель в этом не сомневается, но вынужден оправдать «постыдный поступок» ради своих близких тем, что обстоятельства «пересиливают природу человека» и их «никто не мог бы вынести»[5].

Человеческое благоразумие не в силах справиться с властью тирана, поэтому такой поступок частично подневолен. Правдивость в такой ситуации просто не уместна, она будет стоить очень дорого – жизни наших любимых родственников. Греческий философ не видит пользы в таком жертвоприношении ради абсолютной правдивости, так как последняя представляет лишь общее (абстрактное) требование, не имеющее конкретного значения вне самой жизненной ситуации.  В связи с этим правдивость рассматривается в качестве условной добродетели, которая наиболее полезна и приятна в непосредственном дружеском общении, распространяемом на всех граждан. Правдивый человек подобно доброму другу «… будет одинаково вести себя с незнакомыми и знакомыми, близкими и посторонними, хотя, конечно, так, как подобает в каждом отдельном случае…», в своих речах он признает, что «владеет тем, что у него есть, не больше и не меньше»[6].

Это нравственно прекрасно и заслуживает похвалы, а «обман сам по себе дурен и заслуживает осуждения»[7].  Вместе с тем вынужденный обман (под давлением непосильных человеку обстоятельств) простителен, «вызывает сочувствие», а значит, и не наказуем. Слабость человеческой природы должна быть принята во внимание и моралистами, и судьями, ибо люди далеко не совершенны в сравнении с богами и чрезмерные требования противоречат понятию о срединном значении всякой добродетели. Мера соответствия долгу в свою очередь даётся самим человеческим рассудком, анализирующим каждую сложившуюся жизненную ситуацию по своему усмотрению (как это делает, например, врач, полководец, судья и др.).

Таким образом, Аристотель является противником безусловной правдивости, так как эта «срединность» не самодостаточна, она должна быть подчинена «нравственной красоте» и «полезности» поступка, т.е. тем требованиям, которые складываются в обществе и имеют общее значение в виде традиционных норм, правил, привычек. Очевидно, что такая общезначимость не обязательна для человека с иными ценностными приоритетами, а потому является условной, зависящей от решения конкретного лица. Но так как философ мыслит человека в достаточно жестких социальных рамках греческого полиса, небольшого города-государства, где свободные граждане должны знать друг друга, то любой произвол, любое отступление от традиционных норм, запретов делает человека преступником, нарушившим требования общей полезности, устойчивости нравов.  Поэтому «экспериментирование» с собственной моралью будет жёстко ограничено родовыми устоями и соответствующими законами.

[1] Аристотель. Большая этика // Сочинения: В 4-х т. Т. 4. М.: Мысль, 1984.  С. 323., а также см.: Аристотель. Евдемова этика. – М.: ИФ РАН, 2005. С. 39.

[2] Аристотель. Никомахова этика // Сочинения: В 4-х т. Т. 4. М.: Мысль, 1984. С. 59.

[3] Там же. С. 80.

[4] Там же. С. 95.

[5] Там же. С. 96.

[6] Там же. С. 138.

[7] Там же. С. 140.

 

Комментарии по вопросу "АРИСТОТЕЛЬ ОБ УМЕСТНОСТИ И СВОЕВРЕМЕННОСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРАВДИВОСТИ"

  • Оставьте первый комментарий по данному вопросу

Добавить комментарий