ПЛАТОН ОБ УМЕНИИ ЛГАТЬ

История 2. Аристокл и Сократ

 

 

– Доколе ты будешь терзать меня своими вопросами?! – раздражённо воскликнул Гиппий. – Как злая оса ты кусаешь меня своими речами! Остановись же, Сократ, ты разрываешь мне разум!

Сократ растёр ладонями вспотевший лоб и вышел на улицу. Солнышко обхватило его, аромат свежих листьев наполнил лёгкие, а доносящиеся звуки гитары повлекли к хмельной кампании. Неподалёку шёл праздник, на котором юный поэт представлял своим друзьям новую поэму о подвигах хитроумного Улисса. То был Аристокл, впоследствии известнейший философ Платон.

Сократ приблизился к пирующим и услышал голос молодого поэта, декламирующего слова Гомера из Илиады:

«Сын богоравный Лаэрта, Улисс хитроумный и ловкий!

Должен на речи твои прямым я отказом ответить, –

Что я мыслю, скажу, и что совершить полагаю,

Ибо не менее врат Аида мне тот ненавистен,

Кто на сердце таит одно, говорит же другое.

Сам я лишь то возвещу, чему неминуемо сбыться».

 

– О, друзья! Великая сила в поэме Гомера, великую мудрость оставил он нам  –  трепещущим, жаждущим знаний поэтам, – не гибнущей прозе он задал устав.

Аристокл раскраснелся, поправил тогу и продолжил:

– Не терпят боги неправды, нельзя им солгать без потери. Всезнающий Озис примерит, чья правда другой превосходней. Кто не скажет правды всезнающему – тот просто глупец. Но нужно ли быть в речах откровенным с живущими рядом людьми: с рабами, с хитрыми купцами, и наконец, с врагами, ждущими любой нашей слабости? Вот мой вопрос! Над ним я мучился не раз и не могу пока найти ответа.

Сократ задумался на миг над словами молодого поэта и выкрикнул ему:

– Как женщину ты сможешь полюбить, коль не польстишь ей и не очаруешь словом?! Иль ты всю правду скажешь о своих желаниях, и её успехах?

Поэт растерянно замялся. Друзья начали похихикивать, вспоминая забавные случаи из жизни.

Сократ подошёл ближе и произнёс:

– Извини меня, что я задал такой неловкий вопрос. Мне приходится часто браниться со своей женой, пока она не получит своего. Ей нужны мои слова, она их ждёт, и я вынужден говорить не то, что думаю или знаю. Капля моей неправды становится для неё бальзамом, и я спокойно ухожу из дома до следующего приступа внимания.

Что можем мы сделать с женской природой? Ничего. Она такова. Красавицам потребно больше лести и манерного притворства. А вы – поэты, не кривите ли душою, когда слагаете красивый стих в ущерб самим вещам?

Поэт молчал, глаза его горели, комок в пересохшем горле не давал сказать. Наконец, он набрался сил и проговорил:

– Ты опытен и мудр, в словах твоих я вижу близость сути. Ты упрекаешь нас – поэтов в мнимом подражании миру. Быть может так. Словесность украшает мир. Но знание без правды невозможно. Наверное, поэтому у женщин нет пристрастия к наукам. Зачем я буду лгать соседу  о своих успехах, коль он узнает вскоре, что их вовсе нет? И женщину могу я соблазнить речами, но долго ли продлится та игра без искреннего чувства и любви? За правдой стоят боги, а не люди. Зачем же отдавать бразды невежам и лжецам, если знаем сами, куда ехать?

Сократ задумался и молча вышел из дома.

 

 

Комментарий

 

Платон об умении лгать

 

У древнегреческих философов было неоднозначное отношение ко лжи и правдивости: с одной стороны, ложь вредна и порождает недоверие и даже презрение к лжецу, а с другой стороны – она может быть полезна. Обратимся к Платону, который начал глубоко размышлять над этим вопросом в одном из ранних диалогов «Гиппий Меньший»[1]. Платон сравнивает известных мифологических героев – Одиссея и Ахилла. Первому свойственны многоликость и лживость, а второму – правдивость и прямота. Кто из них лучше? Кто совершеннее?

Платон не хочет однозначно противопоставлять их внутренние качества. Он ставит под сомнение саму противоположность этих человеческих качеств и говорит об этом: «Значит, Гомеру, видимо, представляется, что один кто-то бывает правдивым, другой же – лживым, а не так, чтобы один и тот же человек был и правдив и лжив»[2].  Ход его рассуждений направлен на то, чтобы доказать смешанность правдивости и лживости в жизни искусного и благоразумного человека, а это ведёт к признанию их стратегическими средствами в достижении блага.

В данном случае речь идёт об умениях человека лгать и не лгать.  Более искусным и успешным будет тот, кто умеет делать и то, и другое.  Поэтому тот, кто не умеет лгать, явно проиграет тому, кто умеет это делать.  Платон считает, что использовать разные стратегии поведения могут более умелые и искусные люди, чем те, кто ограничен в своём умении.  Тот, кто не может (не умеет) лгать, представляется человеком, действующим «не по своей воле», а следовательно, рабом или невеждой.

Более искусный – это более знающий, а потому он может больше сделать, достичь большего блага, чем незнающий. Платон продумывает прагматическую линию поведения в отношении правдивости и лживости человека, имея ввиду пользу или вред такого поведения.  По сути, они мыслятся  как «технико-прагматические» умения, которые можно использовать для достижения любых целей.  Однако логика прагматической позиции приводит Платона к парадоксальному выводу:  тот, кто сознательно погрешает и причинит постыдную несправедливость – если только такой человек существует, – будет никем иным, как человеком достойным.

С этим парадоксом ранний Платон оставляет своих читателей. На наш взгляд, неопределённость позиции Платона свидетельствует именно о сложности вопроса, в том числе и о сомнительности чисто стратегического отношения к правдивости и лживости. Ведь, он мог провоцировать своих собеседников, но не обманывал ни себя, ни других, иначе путь к истине был бы закрыт[3]. В поздних диалогах древнегреческий философ указывает на основную причину лжи, обманов и различных подделок – на «заблуждение» или незнание. Он не стремится различить намеренное и ненамеренное незнание, ибо в любом случае человек виновен в нём, ибо душа его всегда открыта для познания–припоминания.

Незнающий истины – это невежда, а если он ещё обладает высокомерием и самоуверенностью, то он становится носителем «великого и тягостного вида заблуждения» – созданием словесных призраков[4].  Творцами призрачного  являются софисты, а их противниками будут философы, обладающие искренностью и справедливостью. В таких поздних сочинениях как «Государство» и «Законы» Платон не раз возвращается к вопросам о том, всегда ли полезна правдивость, и  в каких случаях будет оправдана ложь.  Решение этих вопросов часто неоднозначно.  Например, в первой книге «Государства» приводится такая ситуация: «если кто получит от своего друга оружие, когда тот был еще в здравом уме, а затем, когда тот сойдет с ума и потребует свое оружие обратно, его отдаст, в этом случае всякий сказал бы, что отдавать не следует и несправедлив тот, кто отдал бы оружие такому человеку или вознамерился бы сказать ему всю правду»[5]. Требования правдивости и честности должны подчиняться высшей добродетели – справедливости, которая нацелена на высшее благо.

Вместе с тем философ ясно понимает, что ложь как таковую «ненавидят все боги и люди»: «Я говорю только, что вводить свою душу в обман относительно действительности, оставлять ее в заблуждении и самому быть невежественным и проникнутым ложью – это ни для кого не приемлемо: здесь всем крайне ненавистна ложь»[6].  Прежде всего, ложь чужда богам, так как  «бог – это нечто вполне простое  и правдивое и на деле, и в слове; и он сам не изменяется и других не вводит в заблуждение ни на словах, ни посылая знамения – ни наяву, ни во сне»[7].   Другое дело  – люди: изменчивые в настроениях, непостоянные во мнениях, вынужденные всю жизнь стремиться к познанию некогда созерцаемой истины, они почти прикованы к своим заблуждениям.

Философия имеет дело со словесными объяснениями, рассуждениями, в которых может проникнуть «словесная ложь». Платон определяет её как «воспроизведение душевного состояния, последующее его отображение и это-то уж не будет беспримесной ложью в чистом виде»[8]. «Словесная ложь», по словам Платона, может быть в некоторых случаях полезной, и  её не стоит ненавидеть как «подлинную ложь». По этому поводу он приводит следующий пример: «Если в исступлении или безумии они (неприятель или друг – прим. моё. – А. М.) пытаются совершить что-нибудь плохое, не будет ли ложь полезным средством вроде лекарства, чтобы удержать их[9]?

Мы подошли к главному, интересующему нас тезису Платона: в человеческом общении ложь может быть полезной вроде лекарства. Из этого следует, что правильно решить вопрос о применении лжи может «врач», в данном случае благоразумный человек, препятствующий проявлениям неразумности.  Так в третьей книге «Государства» он говорит:   «– Ведь надо высоко ставить истину. Если мы правильно недавно сказали, что богам ложь по существу бесполезна, людям же она полезна в качестве лечебного средства, ясно, что такое средство надо предоставить врачам, а несведующие люди не должны к нему прикасаться.

– Да, это ясно.

– Уж кому–кому, а правителям государства надлежит применять ложь как против неприятеля, так и ради своих граждан, ради пользы своего государства, но всем остальным к ней прибегать нельзя.  Если частное лицо станет лгать собственным правителям, мы будем считать это таким же – и даже худшим – проступком, чем ложь больного врачу…»[10].

Из слов философа мы делаем вывод, что обманывать по праву могут правители, обладающие разумной душой, а  также  благоразумные граждане, намеренные удержать других (неблагоразумных) от губительных действий.  Но кто будет определять «полезность» лжи в каждом конкретном случае и уровень «знаний» человека, берущего на себя ответственность применить ее именно с пользой «в качестве лечебного средства»? Это должен делать законодатель–судья, предварительно точно установив границы  и критерии допустимости лжи. Платоновские определения, основанные на примерах, остаются очень размытыми, особенно по отношению  к благоразумным гражданам, которые не должны обманывать своих правителей, но последние могут использовать ложь во благо своих сограждан. При этом возникает вопрос: должны ли граждане быть правдивыми с несправедливым правителем, например с тираном?

Полезная ложь со стороны правителей получает оправдание в трактате «Законы», где Платон говорит о воспитании  молодых людей с помощью ложных поэтических и мифологических представлений, предназначенных «заставить добровольно, а не по принуждению поступать во всем справедливо»[11]. Не будут ли молодые люди намеренно вводиться в заблуждение опытными наставниками?  Не будет ли это противоречить истине? Платон отвечает на наши вопросы словами Клиния:

«– Истина прекрасна, чужеземец, и пребывает незыблемой, но убедиться в ней, видимо, нелегко».  И далее продолжает: «Законодатель должен найти все возможные средства, чтобы узнать, каким образом можно заставить всех живущих совместно людей постоянно, всю свою жизнь выражать как можно более одинаковые взгляды относительно этих предметов, как в песнях, так и в сказаниях и рассуждениях»[12]. Таким образом, укротить пылкость и горячность молодости можно с помощью прекрасных иллюзий, тех самых призраков, которые ранее возмущали философа.  Но если софисты не знали о том, что их мнения призрачны, то философы–законодатели знают, что многие песни и мифы ложны, но используют их ради будущего блага государства, надеясь, что заблуждения молодости вскоре рассеются.

В тех же «Законах» Платон высказывает мысль о недопустимости лжи, обмана в экономическо-торговом общении граждан, подчеркивая, что у большинства имеется «превратный взгляд, будто иной раз – и даже нередко – все это вполне допустимо, если только совершается кстати»[13].  Недопустимость, а следовательно, и наказуемость экономического обмана объясняется именно «ущербом», наносимым себе и другим, и к тому же усиливается религиозными соображениями: «Кто не желает стать в высшей степени ненавистным богам, пусть ни словом, ни делом не допускает никакой лжи, обмана, или подделки, призывая в свидетели род богов, а ведь бывает, что кто-то клянется ложными клятвами, ничуть не заботясь о богах»[14].

Платон требует правдивости и честности от простых граждан, так как без этих качеств общественные отношения приходят в упадок и государство умирает. Но стоит ли верить в необходимость этих требований? Не являются ли они педагогическим приемом, вводящим граждан  во временное заблуждение ради сохранения существующего государственного порядка? Не использует ли он и авторитет богов для укрепления социально и экономически обусловленных требований правдивости и честности? Платон оставляет нас с этими вопросами.

 

[1] Платон. Гиппий Меньший // Собрание сочинений в 4 т.: Т. 1. – М.: Мысль, 1990. С. 205.

[2] Там же.

[3] См.: Майоров Г. Г. Тема человеческой природы у Платона и Аристотеля // Философия как искание Абсолюта. Опыты теоретические и эмпирические. М.: Едиториал УРСС, 2004. С. 87-98.

[4] Платон. Софист // Собрание сочинений в 4 т. Т. 2. – М.: Мысль, 1993. С. 292.

[5] Платон. Государство // Собрание сочинений в 4 т. Т. 3. – М.: Мысль, 1994. С. 83.

[6] Там же. С. 146.

[7] Там же. С. 147.

[8] Там же.

[9] Там же.

[10] Там же. С. 152-153.

[11] Платон. Законы //  Собрание сочинений в 4 т. Т. 4. – М.: Мысль, 1994. С. 113.

[12] Там же.

[13] Там же. С. 378.

[14] Там же. С. 379.

1 комментарий по вопросу "ПЛАТОН ОБ УМЕНИИ ЛГАТЬ"

  1. @UMNIK пишет:

    Ну, Платону тогда было трудно установить критерии полезности лжи. Нам то уже проще. Всё, что способствует прогрессу, то однозначно благо. И здесь не только ложь, но любые преступления, массовые убийства, войны, если они способствуют прогрессу, то они не просто оправданы, они идеологически мифологизированы, как разумное вечное доброе. Но воспроизводство прогресса деятельность сложная и многоходовая. Наш мозг не способен быстро и прямо разобраться в этом клубке причин и следствий. Можем ли мы надстроечными механизмами простимулировать прогресс? Для вас ответ очевиден. Да. Но я считаю, что нет. Я материалист. Для меня аксиома. Бытие определяет сознание.

Добавить комментарий